alismanka

День памяти Свв. Равноапостольных Кирилла и Мефодия - день славянской письменности. В этом празднике соединяются две причины почитания солунских братьев. С одной стороны, их почитают как святых людей, с другой - отдают дань уважения как выдающимся филологам. И вторая причина сегодня несколько затмевает первую.




Работа, которую проделали братья, действительно была уникальной. Помимо создания азбуки группа византийских миссионеров (которые трудились под руководством Св. Кирилла) была вынуждена сформировать для славян «книжный» язык , поскольку в славянском языке просто не существовало множества необходимых для перевода слов.

Как стало возможным, что немногим людям удалось преобразить неразвитый славянский язык, обогатить его понятийным богатством греческого и создать подходящий алфавит? Свв. Братьям с детства была предуготована особая миссия.

Маленьким мальчиком Константин (Кирилл) увидел сон, в котором в качестве «подруги жизни и помощницы» избрал не обычную девушку, а Софию -Премудрость.

Известен случай, когда в Солуне Константин, стоя на коленях, умолял странствующего учителя грамматики научить его грамматическому искусству, но учитель отказался. Но мальчику так хотелось овладеть знаниями, что он стал горячо молиться об исполнении его желания, и вскоре царский опекун Логофет, узнав о прилежании Константина, вызвал его в столицу империи - Царьград, и дал возможность получить образование.

Константин учился всему, чему мог, с необыкновенной быстротой. Астрономия, музыка, философия, арифметика и, конечно, риторика, занимали все время юноши. Но его занятия не были неразумным накоплением знаний. «Философия - это познание Божеских вещей и человеческих, насколько может человек приблизиться к Богу и добродетелью уподобиться Творцу , создавшему его по Своему образу и подобию», - так сформулировал цель занятий сам Константин.

Когда ему предложили взять в жены красивую и богатую девушку, он отказался, и принял монашеский постриг . Недолго пробыв секретарем Патриарха, Константин удалился в монастырь, а после стал учителем философии, стараясь достойно применять свои знания.

Например, он сумел очень искусно построить спор с мусульманскими мудрецами, но победил их не только благодаря своим знаниям. Когда разозленные противники дали Константину яд, тот не оказал ему никакого вреда. Интересно, что на момент диспута Константину было 24 года, так что он был немногим старше современных выпускников Университета , а знания имел гораздо более обширные и глубокие и, главное, по-настоящему ему необходимые.

Мефодий был старше Константина и не менее талантлив, чем брат. Узнав о редких способностях Мефодия, император выделил его среди своих подданных и отдал ему в управление славянское княжество, чтобы тот мог изучить обычаи и нравы местных жителей. Через несколько лет Мефодий оставил княжество и принял монашеский постриг на горе Олимп (Малая Азия).

Примерно в это время хазары попросили византийского императора прислать «книжного человека», который мог бы объяснить им суть христианской веры. Императору были известны таланты Константина, поэтому он был назначен главой миссии, а его помощником стал Мефодий.

Во время путешествия к хазарам определились два направления деятельности братьев: Константин доказывал правильность христианства силой слова, а Мефодий поддерживал его молитвами. Хазары приняли христианство. Когда братья уезжали, каган предложил Константину многие дары, но философ попросил его отпустить всех пленных греков. По возвращении император и патриарх предлагали Мефодию сан архиепископа, но тот оказался и стал игуменом в одном из монастырей.

Спустя некоторое время славянский князь Ростислав, правивший в Моравии, прислал к византийскому императору послов с той же просьбой, что и хазарский каган. И император снова обратился к Константину, а тот сделал церковным главой миссии Мефодия. Так началась знаменитая моравская миссия братьев.

Узнав, что у славян нет письменности, Константин стал молиться Богу, и Тот открыл ему знаки славянской письменности. Исследователи до сих пор спорят о том, какая азбука была изобретена первой - глаголическая и кириллическая, и точно ли кириллицу изобрел Кирилл или его ученики и сотрудники.

Особой заслугой Св. Кирилла является то, что благодаря ему славяне получили возможность совершать Богослужения на народном языке. До этого считалось, что можно допускать службы только на греческом и латинском языках.

Затем члены моравской миссии отправились в Рим. Там папа Адриан совершил Св. литургию над славянскими книгами, возвел в сан славянских учеников Кирилла, и разрешил им отслужить литургии на славянском языке. Так переводы, сделанные под руководством Константина, были официально признаны в Риме.

Вскоре Константин заболел и принял схиму под именем Кирилла. Перед смертью он молился о славянах - «верном стаде», к которому его приставил Бог: «Избави его от безбожной злобы язычников... и соедини всех во единодушии..., вдохни в сердца их слова Твоего учения». Св. Константин (Кирилл), кажется, успел сделать столько, сколько невозможно успеть сотворить за жизнь одному человеку. В год смерти ему было всего 42 года.

«Брат, мы были подобны паре волов, пахавших одну борозду; и вот я падаю... а ты так сильно любишь гору (т.е. Олимп); смотри же, не оставляй ради горы своего учения, которым скорее можешь быть спасен», - сказал Константин (Кирилл) Мефодию.

Мефодий продолжил миссию среди славян, за несколько месяцев закончил полный перевод Священного Писания (при Кирилле были переведены отрывки из Евангелий и Апостола, которые читаются вовремя недельных служб, и Псалтирь) .

Скончался Св. Мефодий через 16 лет после смерти Кирилла.

Мы привыкли первым называть Кирилла, а вторым Мефодия, хотя Кирилл был младшим братом и простым мирянином, а Мефодий - иеромонахом и игуменом монастыря. Когда братья стали миссионерами , главой миссий был Кирилл, высокопоставленный чиновник. У которого были почти дипломатические полномочия. Мефодий был помощником Кирилла. Так что почитание братьев строится не на церковной иерархии, а на административном порядке Византийской империи.

Как бы то ни было, оба брата участвовали в создании славянского языка и в распространении среди славян Священных текстов, каждый соответственно своим талантам и способностям, дарованным им Господом.

источник:Татьянин День

Да, в Вифлееме поистине сошлись противоположности.

В пещере было положено начало тому, что придает христианству такую человечность. Если бы людям понадобился образец бесспорного, неиспорченного христианства, они бы, наверное, выбрали Рождество. Но Рождество очевиднейшим образом связано с тем, что считают (никак не пойму, почему) спорным и надуманным, - с поклонением Пречистой Деве. Взрослые моего детства требовали убрать из церквей Ее статуи с Младенцем.

После долгих препирательств, примирились на том, что отняли у Нее Младенца, - хотя, если рассуждать логически, с их собственной точки зрения, это должно быть еще хуже. Может быть, Мать не так опасна, если Ее обезоружить? Во всяком случае, все это похоже на притчу. Нельзя отделить статую матери от новорожденного ребенка, младенец не может висеть в воздухе, собственно говоря, вообще не может быть статуи младенца.

Точно так же не можем мы подумать о Нем, не думая о Матери. В обыкновенной, человеческой жизни мы не можем прийти к новорожденному, не придя тем самым к его матери; мы можем общаться с ним только через мать. Отнимите Христа у Рождества или Рождество у Христа, иначе вам придется смириться с тем, что святые головы - рядом и сияния их почти сливаются, как на старых картинах.

Можно сказать, как ни грубо это звучит, что в тот час, в той складке или трещине серой горы мир был вывернут наизнанку. Раньше благоговейные и удивленные взоры обращались как бы наружу, с этих пор обратились внутрь, к самому маленькому. Бог был вовне, оказался в центре, а центр - бесконечно мал. С этих пор спираль духа центростремительна, а не центробежна.

Во многих смыслах наша вера - религия маленьких вещей. Я уже говорил, что Предание - и в книгах, и в картинах, и в легендах - отдало дань парадоксу о Боге в яслях. Наверное, меньше говорилось о Боге в пещере. Как ни странно, о пещере вообще говорили мало. Рождество Христово переносили в любую страну, в любую эпоху, в любой ландшафт и город, подгоняли к самым разным обычаям и вкусам, - и, это очень хорошо. Всюду мы видим хлев, но далеко не всюду - пещеру. Некоторые ученые по глупости нашли противоречие между преданием о яслях и преданием о пещере, чем доказали, что не были в Палестине. Им мерещится различие там, где его нет, но они не видят его там, где оно есть.

Когда я читаю, например, что Христос вышел из пещеры, как Митра из скалы, мне кажется, что это пародия на сравнительное изучение религий. В каждом предании, даже ложном, есть суть, есть самое главное. Предание о божестве, появляющемся, как Паллада, в расцвете сил, без матери, без детства, по сути своей не похоже на рассказ о Боге, родившемся как самый простой ребенок и совершенно зависевшем от Матери.

Мы можем отдать предпочтение любому из этих преданий, но не можем отрицать, что они - разные. Отождествлять их из-за того, что в обоих есть скала, так же нелепо, как приравнивать потоп к Крещению, потому что и там и здесь есть вода. Миф Рождество или тайна, пещера играет в нем совсем особую роль - она говорит о том, что Бог наш был бездомным изгоем. Однако о пещере вспоминают реже, чем о других атрибутах Рождества.

Причина проста и связана с самой природой возникшего тогда мира. Нелегко увидеть и описать новое измерение. Христос не только родился на земле - Он родился под землей. Первое действие божественной трагедии развертывалось не выше зрителя, а ниже, на темной потаенной сцене. Почти невозможно выразить средствами искусства одновременные действия на разных уровнях бытия.

Что-то подобное могли изобразить в средние века; но чем больше узнавали художники о реализме и перспективе, тем труднее им становилось изобразить ангелов в небе, пастухов на холмах, сияние в самом холме. Может быть, к этому ближе всего подошли средневековые гильдии, которые возили по улицам вертеп в три этажа, где наверху было небо, внизу ад, а посредине - земля. Но в Вифлеемском парадоксе внизу было небо.

В этом одном - дух мятежа, дух перевернутого мира. Трудно выразить или описать заново, как изменила саму идею закона и отношение к отверженным мысль о Боге, рожденном вне общества. Поистине после этого не могло быть рабов. Могли быть, и были люди, носящие этот ярлык, пока Церковь не окрепла настолько, чтобы его снять, но уже не могло быть язычески спокойного отношения к рабству.

Личность стала ценной в том особом смысле, в каком не может быть ценным орудие, и человек не мог более быть орудием, во всяком случае - для человека. Эту народную, демократическую сторону Рождества предание справедливо связывает с пастухами - крестьянами, которые запросто беседовали с Владычицей небес. Но с пастухами связано не только это, с ними связано и другое - то самое, о чем я говорил раньше, и что замечали нечасто.

Люди из народа - такие, как пастухи, - везде и повсюду создавали мифы. Это они испытывали прежде всех не тягу к философии или сатанизму, а ту потребность, о которой мы говорили, - потребность в образах, приключениях, фантазии, в сказках, подобных поискам, в соблазнительном, даже мучительном сходстве природы с человеком, в таинственной значимости времен года и определенных мест. Они прекрасно поняли, что луг или лес мертвы без повести, а повесть - без героя. Но сухая разумность уже покушалась на неразумные сокровища крестьян, точно так же как рабовладение покушалось на их дома и земли.

Крестьянские сообщества заволакивал сумрак скорби, когда несколько пастухов нашли то, что искали. Повсюду, кроме этого места, Аркадия увядала. Умер великий Пан, и пастухи разбрелись, как овцы. Но, хотя никто об этом не ведал, близился час свершения. Хотя никто об этом не слышал, далеко, в диких горах, кто-то закричал от радости на неведомом языке. Пастухи обрели Пастыря.

То, что они нашли, было очень похоже на то, что они искали. Народ ошибался во многом, но он не ошибался, когда верил, что у святыни есть дом, а божеству ведомы границы пространства и времени. Дикарь, создавший нелепейшие мифы о спрятанном в коробочке солнце или о спасенном боге, которого подменили камнем, ближе к тайне пещеры, чем города Средиземноморья, примирившиеся с холодными отвлеченностями.

Он понял бы лучше, что случилось в мире, чем те, в чьих руках становилась все тоньше и тоньше нить Платонова идеализма или Пифагоровой мистики. Пастухи нашли не Академию и не совершенную республику. Они нашли наяву свой сон. С этого часа в мире не может быть мифов; ведь мифотворчество - это поиски.

Все мы знаем, что народ в рождественских мираклях и песнях одевал пастухов в костюмы своей страны и представлял Вифлеем своей родной деревней. Большинство из нас понимает, как это точно, мудро и тонко, как много здесь христианского, кафолического чутья. Многие видели грубый деревенский Вифлеем, но мало кто помнит, каким он был у тех, чье искусство кажется нам искусственным. Боюсь, в наше время не всем понравится, что во времена классицизма актеры и поэты одевали пастухов пастушками Вергилия. Но и они были правы. Превращая Рождество в эклогу, они нащупали одну из самых важных связей человеческой истории.

Мы уже говорили, что Вергилий воплотил дух здорового язычества, победившего нездоровое язычество человеческих жертв. Но даже его здравая добродетель заболела тяжелой болезнью, и спасти ее могла только находка пастухов. Если мир устал от безумия, его может спасти лишь здравомыслие. Но он устал от здравомыслия; что же могло излечить его, если не то, что излечило? Не так уж нелепо представлять себе рождественскую радость аркадских пастушков.

В одной из эклог Вергилия принято видеть пророчество о Рождестве. Но и по другим эклогам, по самой интонации великого поэта мы чувствуем: его бы обрадовало то, что случилось в Вифлееме. В строке «Incipe, parve puer, risu congnoscere matrem» звучит что-то большее, чем нежность Италии. Аркадские пастушки нашли бы в этой пещере все то, что было хорошего в последних преданиях латинян; только вместо куклы, сторожащей и скрепляющей семью, они обрели бы родившегося в семье Бога.

И они, и все мифотворцы смело могли радоваться: здесь сбылось не только все мистическое, но и все вещественное в мифах. У мифологии много грехов, но она весома и телесна, как Воплощение. Теперь она могла бы воскликнуть: «Мы видели Бога, и Бог нас видел!» Античные пастушки могли плясать на холмах, посмеиваясь над философами. Однако и философы слышали.

Я не перестану удивляться старой повести о том, как, увенчанные величием царей, облаченные тайной магов, они пришли сюда из восточных стран. Истина, называемая преданием, мудро подарила им безвестность, и они остались для нас таинственными, как их прекрасные имена - Мельхиор, Каспар, Балтазар.

С ними пришел весь мир учености, считавшей звезды в Халдее, созерцавшей солнце в Персии; и мы не ошибемся, приписав им любопытство - перводвигатель ученых. Они могли бы воплощать тот же идеал, если бы звались Конфуцием, Пифагором, Платоном; они были из тех, кто ищет не сказки, но истины. Их жажда истины была жаждой Бога, и они тоже получили свое. Для философов, как и для мифотворцев, Вифлеем восполнил неполное.

Самые мудрые могли бы прийти туда, как и пришли волхвы, и подтвердить то, что было истинного в их учениях, правильного - в их раздумьях. Конфуций нашел бы здесь новые основания семьи, Будда увидел бы отречение от звезд, а не от алмазов - от Божеского, а не от царского сана. Мудрецы имели бы или обрели бы право сказать, что в их учениях есть истина. Но они пришли бы сюда учиться.

Они пришли бы пополнить свои учения тем, о чем и не думали; уравновесить свой несовершенный мир тем, против чего, быть может, возражали. Будда явился бы из безличного рая поклониться Личности. Конфуций оставил бы поклонение предкам, чтобы поклониться Младенцу.

Мы должны понять, что новая Вселенная оказалась вместительнее старой. В этом смысле возникновение христианства шире сотворения мира - того мира, что был до Христа. Христианский мир включает и то, что уже было, и то, чего не было раньше. Хороший пример - китайское почитание старших.

Никто не усомнится, что разумное почтение к родителям входит в Завет, по которому Сам Бог подчинялся в детстве родителям, «был в повиновении у них». Но и они подчинялись Ему, этого не найдешь у китайцев. Младенец Христос не похож на младенца Конфуция - в нашем мистическом чувстве Он останется младенцем навсегда. И я не знаю, что бы делал Конфуций с деревянным младенцем, если бы он ожил в его руках, как ожил он в руках святого Франциска.

В Церкви есть то, чего нет в мире. Мир сам по себе не может обеспечить нас всем. Любая другая система узка и ущербна по сравнению с Церковью; это не пустая похвальба, это - реальность. Найдем ли мы поклонение Младенцу у стоиков или сторонников Конфуция? Найдем ли у мусульман Марию - Мать, не знавшую мужа и славнейшую серафим? Найдем ли у тибетских монахов архистратига Михаила, воплотившего для каждого воина честь меча?

Святой Фома Аквинат привел в систему всю ученость и разумность, и даже рациональность христианства. Аристотель тоже достиг вершин разума, однако Аквинат мог понять самые сложные доводы Аристотеля, но Аристотель вряд ли бы понял мистические отступления Фомы. Даже если вы не сочтете христианского философа, более великим, чем языческий, вам придется признать его более широким. То же самое относится и к любой философии, ереси, движению. Что бы делал трубадур Франциск среди кальвинистов или утилитаристов Манчестерской школы? Но Боссюэ и Паскаль не уступали в строгой рассудительности ни кальвинистам, ни утилитаристам.

Что делала бы Жанна д'Арк среди квакеров, духоборов, толстовцев? Но многие наши святые отдали жизнь, проповедуя мир и предотвращая брань. Как ни бьются над этим современные синкретисты, им не удается создать ничего, что было бы шире Церкви. Всякий раз они просто выбрасывают что-нибудь не из Церкви, а из жизни: знамя, или харчевню, или детскую книжку про рыцарей, или плетень в конце поля.

Теософы строят пантеон - но это пантеон для пантеистов. Они созывают парламент вер, думая объединить всех людей, - и объединяют всех умников. Такой самый пантеон был построен у Средиземного моря почти две тысячи лет тому назад, и христианам предложили поставить Христа бок о бок с Юпитером, Митрой, Озирисом, Аттисом, Аммоном. Они отказались, и переломилась история.

Если бы они согласились, и они, и весь мир попали бы в ту тепло-холодную мутную жидкость, в которой уже растворялись мифы и мистерии. Но они отказались - и мир спасся. Мы не поймем, что такое Церковь и почему с давних пор так звенит ее голос, если не поймем, что однажды мир чуть не погиб от широты взглядов и братства всех вер.

Для нас очень важно, что волхвы - мудрецы и мистики - искали нового и нашли то, чего не искали. Ощущение неожиданности живет до сих пор в предании о Рождестве и даже в каждом рождественском празднике. Находка волхвов - как научное открытие. Для других участников этого действа - для ангелов, для Матери, для пастухов и для воинов Ирода - все было, наверное, проще и сверхъестественнее, трогательней и грубее.

Но что искали мудрецы, как не мудрость? Мудрецам нужен свет разума, и они увидели свет. Они увидели, что мудрость церкви объемлет все, а мудрость мудрецов - не все. Если бы Платон, Пифагор и Аристотель постояли хоть минуту в свете, который шел из маленькой пещеры, они бы поняли, что свет их собственных учений - полумрак. Я далеко не уверен, что они об этом не догадывались. Философия, как и мифология, была похожа на поиски.

Именно потому волхвы так таинственны и величавы. Они нашли и открыли, что религия - шире философии и что в маленькой пещере уместилась вся широта религии. Вот почему нас так поражает все, что случилось в пещере. Когда мы читаем или думаем об этом, наши чувства по-детски просты, наши мысли - бесконечно сложны, и мудрость не поможет нам свести концы с концами, если Младенец - Отец, а Мать - Ребенок.

Мифология пришла с пастухами, философия - с волхвами. Но нельзя забывать о третьей стихии - о ней никогда не забывает наша вера и никогда не примиряется с ней. В первых сценах присутствовал враг, испоганивший мифы развратом и обративший мудрость в неверие. Сейчас он отвечал на прямой вызов и сам действовал прямо, а как он действует, мы уже видели. Говоря о сознательном бесопоклонстве, я рассказывал, как ненавидели детей, как приносили людей в жертву, и меньше сказал о том, как культ зла подтачивал исподволь здоровое язычество, отравлял непристойностью поэзию и обращал в безумие царственную спесь.

В Вифлеемском действе проявились и прямое, и косвенное его влияние. Правитель, подчиняющийся Риму, возможно, одетый, как римлянин, и живущий по римскому обычаю, почувствовал в этот час, что из глубин его души поднимаются странные страсти. Все мы знаем о том, как Ирод, встревоженный слухами о сопернике, припомнил жестокости азиатских деспотов и приказал перебить всех детей. Каждый знает об этом; но не каждый заметил, как тесно связано это с историей удивительных человеческих верований.

Не каждый заметил, как знаменательна эта бойня рядом с коринфскими колоннами и римскими плитами порабощенного мира, покрытого лоском цивилизации. Когда темная страсть обуяла Ирода, провидец узрел бы за его плечом огромный мрачный призрак, страшную морду Молоха, ожидающего последней жертвы от правителя из Симова рода. На первом пиру христианства на свой собственный лад пировали и бесы.

Если мы забудем об этом, мы не поймем не только сути христианства, но и сути Рождества. Для нас Рождество едино и по-детски просто. Однако, как и все в христианстве, оно и очень сложно. В нем есть и смирение, и веселье, и благодарность, и мистический трепет, и, кроме всего этого, бдение и беда. Это не только праздник миротворцев, как не только праздник весельчаков. Рождество не больше похоже на индийскую мирную конференцию, чем на скандинавский зимний пир.

В нем есть вызов, тот самый, из-за которого звон колоколов так похож на залп победы. Неописуемый дух, который мы зовем рождественским, - словно дым взрыва, прогремевшего в холмах Иудеи почти две тысячи лет назад. Мы и сейчас узнаем его безошибочно, и он слишком неповторим, чтобы определить его словом «мир». По самой своей природе радость в пещере подобна ликованию в крепости или в тайном пристанище изгоя.

Здесь прятались от врага, а враг уже ступал по каменным складкам, нависшим над ними, как небо; копыта Иродовых коней уже гремели над головой Спасителя. Скажу больше: ясли подобны передовому посту лазутчика, который смотрит, притаившись, на вражескую землю. Под башни и дворцы подведен подкоп. Недаром чувствовал царь Ирод, что под ним разверзлась земля.

Наверное, это самая тайная из тайн рождественской пещеры. Люди ищут под землею ад, здесь под землею - небо. Мир перевернулся; с этих пор все великое может действовать только снизу. Король может вернуть корону только мятежом. Церковь, особенно вначале, была не столько властью, сколько мятежом против князя мира сего.

Оптимистов, отождествляющих усовершенствование с удобством, немало раздражает мысль о том, что мы в свое время попали под власть узурпатора. Но именно из-за того, что опасность вполне реальна, Благая Весть стала поистине благой и новой. Олимп неподвижным облаком стоял в небе, мудрость восседала на престоле, когда Христос родился в пещере, а христианство - в катакомбах.

Они прятались под землей - вот он снова, странный и мятежный дух: нашу веру и презирают, и боятся. Пещера - только нора, в которую может забиться всякий сброд; но в ней - сокровище, которое не могут отыскать тираны. Святое Семейство укрылось здесь, потому что хозяин постоялого двора о нем не вспомнил и потому что о нем не забыл царь. То же самое мы вправе сказать и о первых христианах. Их боялись, когда они еще ничего не значили, во всяком случае - ничего не могли.

Тихо, почти тайно они бросили вызов; они вышли из-под земли, чтобы сокрушить землю и небо. Они не собирались разрушать громады из мрамора и золота - они смотрели сквозь них, как сквозь стекло. Христиан обвиняли в том, что они подожгли Рим; но клеветники ближе к сути христианства, чем те, кто считает его каким-то этическим обществом, которое немножко мучили за прописные истины или недолюбливали за безответность.

Ирод играет немалую роль в Вифлеемском действе: из-за его угрозы мы узнаем, что Церковь гонима с самого начала и борется за свою жизнь. Многим покажется, что это как-то несозвучно Рождеству, - но именно так звучат рождественские колокола. Многие считают, что самая мысль о крестовом походе позорит крест - что ж, значит, он опозорен с колыбели. Сейчас я не собираюсь вести отвлеченные споры о том, нравственно ли бороться. Я просто хочу показать, какие понятия входят в нашу веру, и заметить, что все они приняли четкую форму уже в рождественском действе.

Их три, в обычной жизни они глубоко различны, только христианство может их связать. Во-первых, человеку нужно, чтобы небо было определенным и даже уютным, как дом. Поэты и язычники, творя свои мифы, пытались рассказать нам, что бог может обитать в этом, вот этом мифе, что волшебное царство - реальная страна, а возвращение призрака может воскресить тело. Сейчас я говорю не о том, что рационалисты не желали считаться с этой жаждой; я говорю лишь о том, что язычники не могли жить, пока ее не удовлетворят. В истории Вифлеема и позже Иерусалима этого духа не меньше, чем в истории Делоса и Дельфов, но им и не пахнет во Вселенной Лукреция и Герберта Спенсера.

Во-вторых, наша философия шире всех других философий, бесконечно шире учения Спенсера и даже Лукреция. Христианство смотрит на мир через тысячу окон, а древние стоики или наши агностики - через одно. Оно смотрит на жизнь глазами самых разных людей. У него найдется ключ для всех настроений, для всех человеческих типов, ему ведомы тайны психики, бездны зла, оно умеет отличать ложное чудо от истинного, а его тонкость, такт, воображение - многообразны, как реальная жизнь, которую не охватишь заунывными или бодрыми трюизмами древней и новой этики. Многое накопилось в нем со времен Аквината, но и святому Фоме было бы тесно в мире Конфуция или Конта.

И наконец, в-третьих, наша вера не только вещественней поэзии и вместительней философии - в ней есть еще и вызов, есть борьба. Она достаточно широка, чтобы принять любую истину, но не примет заблуждения. Любой человек любым оружием может бороться с нею и за нее; она старается как можно лучше узнать и понять то, против чего борется: но никогда не забывает, что ведет борьбу. Она возвещает мир на земле, но всегда помнит, что была война в небесах.

Эту троицу истин воплотили в рождественском действе пастухи, волхвы и царь, воевавший против младенцев. Просто неверно, что в других религиях и философиях есть это все; нельзя даже сказать, что они на это претендуют. Буддизм, может быть, не менее мистичен, но он и не хочет стать таким же воинственным. Ислам воинствен, но он и не думает стать таким же тонким и возвышенным. Конфуцианство удовлетворяет потребность мудрых в разумности и порядке, но оно и не собиралось удовлетворять тоску по чуду и тайне, по святости конкретных вещей.

Ни один языческий миф или философская притча не трогают нас так сильно, как само слово «Вифлеем». Ни один рассказ о рождении бога или детских годах мудреца не стал Рождеством и даже не похож на него. Он всегда или слишком холоден, или слишком фриволен, или слишком разумен, или груб, или утончен. Слушая его или читая, никто из нас, что бы он ни думал, не ощущает, что пришел домой. Мы можем восхищаться его красотой, или глубиной, или чем-нибудь еще, но не всем сразу.

В том-то и дело, что предание о Рождестве, в отличие от всех преданий, не обращает наши мысли и чувства к величию - к тем исключительным, особенным созданиям, которые зовутся богами и героями, пусть даже самого возвышенного и здравого толка. Оно не гонит нас куда-то вдаль, на край света. Скорее можно сказать, что оно возникает изнутри, встает из тайников сознания; так трогают нас маленькие вещи или тихие добродетели бедных.

Мы находим забытую комнату в глубине нашего дома, открываем дверь - и видим свет; откапываем что-то в глубине сердца - и попадаем в край добра. Сложено это не из того, что мир назвал бы крепким; вернее, крепость в легкости, в невесомости, все это было в нас, но вдруг мимолетное чувство стало вечным.

Это было минутной слабостью, а стало силой и спасением. Несмелая речь и забытое слово окрепли навек, когда волхвы вернулись в дальние страны и умолкли шаги пастухов, а под слоями тьмы и камня осталось то, что человечней человечности.

Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.

Березы желтою резьбой
Блестят в лазури голубой,
Как вышки, елочки темнеют,
А между кленами синеют
То там, то здесь в листве сквозной
Просветы в небо, что оконца.
Лес пахнет дубом и сосной,
За лето высох он от солнца,
И Осень тихою вдовой
Вступает в пестрый терем свой.



Левитан "Осень"

"Дева днесь предстоит в Церкви, и с лики святых невидимо за ны молится Богу: ангели со архиереи покланяются, апостоли же со пророки ликовствуют: нас бо ради молит Богородица Превечнаго Бога" - это чудное явление Матери Божией произошло в середине Х века в Константинополе, во Влахернской церкви, где хранилась риза Богоматери. Ее головной покров (мафорий) и часть пояса, перенесенные из Палестины в V веке. В воскресный день, 1 октября, во время всенощного бдения, когда храм был переполнен молящимися, святой Андрей, Христа ради юродивый (память 2 октября), в четвертом часу ночи, подняв очи к небу, увидел идущую по воздуху Пресвятую Владычицу нашу Богородицу, озаренную небесным светом и окруженную Ангелами и сонмом святых. Святой Креститель Господень Иоанн и святой апостол Иоанн Богослов сопровождали Царицу Небесную.


Преклонив колена, Пресвятая Дева начала со слезами молиться за христиан и долгое время пребывала в молитве, потом, подойдя к Престолу, продолжала Свою молитву, закончив которую, Она сняла со Своей головы покрывало и распростерла его чад жалившимися в храме людьми, защищая их от врагов видимых и невидимых. Пресвятая Владычица сияла небесной славой, а покров в руках Ее блистал "паче лучей солнечных". Святой Андрей с трепетом созерцал дивное видение и спросил стоявшего рядом с ним своего ученика, блаженного Епифания: "Видишь ли, брат, Царицу и Госпожу, молящуюся о всем мире?" Епифаний ответил: "Вижу, святый отче, и ужасаюсь". Преблагословенная Богородица просила Господа Иисуса Христа принять молитвы всех людей, призывающих Его Пресвятое Имя и прибегающих к Ее заступлению. "Царю Небесный, - глаголаше в молитве на воздусе со Ангелы стоящая Всенепорочная Царица, - приими всякаго человека, молящегося к Тебе и призывающего Имя Мое на помощь, да не отыдет от Лика Моего тощ и неуслышан". Святые Андрей и Епифаний, удостоившиеся созерцать молящуюся Богоматерь, "долгое время смотрели на распростертое над народом покрывало и на блиставшую наподобие молнии славу Господню; доколе была там Пресвятая Богородица, видимо было и покрывало; по отшествии же Ее, сделалось и оно невидимым, но, взяв его с Собою, Она оставила благодать, бывшую там". Во Влахернской церкви сохранилась память о дивном явлении Богоматери. В XIV веке русский паломник дьяк Александр видел в церкви икону молящейся за мир Пресвятой Богородицы, написанную так, как Ее созерцал святой Андрей. Но Греческая Церковь не знает этого праздника.

В русском Прологе ХП века содержится запись об установлении особого праздника в честь этого события: "Се убо, егда слышах - помышлях; како страшное и милосердное видение и паче надеяния и заступления нашего, бысть без празднества... восхотех, да не без праздника останет Святый Покров Твой, Преблагая". В праздничном Богослужении Покрову Божией Матери Русская Церковь воспевает: "С чинми Ангел, Владычице, с честными и славными пророки, с верховными апостолы и со священномученики и со архиереи за ны грешныя Богу помолися, Твоего Покрова праздник в Российстей земли прославльшыя". Следует добавить, что и святой Андрей, созерцавший дивное видение, был славянин, в молодых годах попавший в плен и проданный в Константинополе в рабство местному жителю Феогносту. В России храмы в честь Покрова Божией Матери появились в XII веке. Всемирно известный по своим архитектурным достоинствам храм Покрова на Нерли был построен в 1165 году святым князем Андреем Боголюбским. Заботами этого святого князя и был установлен в Русской Церкви около 1164 года праздник Покрова Божией Матери. В Новгороде в XII веке существовал монастырь Покрова Пресвятой Богородицы (так называемый Зворинский монастырь); в Москве царем Иоанном Грозным был построен собор Покрова Божией Матери у храма Святой Троицы (известный как храм Василия Блаженного).


В праздник Покрова Пресвятой Богородицы мы испрашиваем у Царицы Небесной защиты и помощи: "Помяни нас во Твоих молитвах, Госпоже Дево Богородице, да не погибнем за умножение грехов наших, покрый нас от всякаго зла и лютых напастей; на Тя бо уповаем и, Твоего Покрова праздник чествующе, Тя величаем".

Так значит жить и ловить это Слово упрямо,
Душой не кривить перед каждою ямой,
И гнать себя дальше — все прямо, да прямо...
Александр Башлачев

Если искать в русской истории аналогии, чтобы прояснить сегодняшний день, то подходящий образ мы найдем не в огненном монашестве прошлых веков, но в пламенном образе воина: именно такой открывается слушателю полная каких-то грозовых и молодых сил заглавная песня, давшая название всему альбому: “Ъ”.

Вспоминая времена, где мы были молоды, и с упованием глядя туда, где снова будем, отрадно узнавать Кинчева таким, каким мы знали его еще на рассвете. Сверкающего глазами. Где-то впереди. Обернувшегося с коня. Такое моментальноe фото - взгляд из-за плеча, ободряющий тех, кто сзади, смелей натянуть поводья. Скоро - последняя битва?

“Ъ” - летопись движения сквозь дымящийся мир, чья очевидная энтропия, разрушение, истончение не пугают сегодня разве что слепых. Признаем, что их большинство. Потому, наверно, и альбом дышит таким пронзительным одиночеством. Впрочем, иначе как в одиночестве, этого пути и не совершить, - и рождаемся одни, и уходим тоже, а “исход у нас один, и всем нам он известен - вратами смертными войти в Вечность” *.

Этот полный мощи альбом, в котором желание действовать воплощено с какой-то неутолимой жаждой, запоминается в том числе и абсолютно внезапной строчкой «спел и растаял», вдруг настигающей нас в последнем треке. Жизненный цикл всего мира - от дней юности, несущихся, как кавалерийская атака, к прохладному августу зрелых лет, долгожданному Преображению, на спасительную гору Фавор.

Самое время каждому поставить свой твердый знак, - просто чтобы не оказалось уж слишком поздно.

Анастасия Рахлина

Аж мурашки по коже!

Запад гаснет в дали бледно-розовой,
Звезды небо усеяли чистое,
Соловей свищет в роще березовой,
И травою запахло душистою.

Знаю, что к тебе в думушку вкралося,
Знаю сердца немолчные жалобы,
Не хочу я, чтоб ты притворялася
И к улыбке себя принуждала бы!

Твое сердце болит безотрадное,
В нем не светит звезда ни единая -
Плачь свободно, моя ненаглядная,
Пока песня звучит соловьиная,

Соловьиная песня унылая,
Что как жалоба катится слезная,
Плачь, душа моя, плачь, моя милая,
Тебя небо лишь слушает звездное!

28 – августа – Успение Божией Матери. Это день Ее разрешения от земной жизни и перехода в Царство Невечернего Света. Кончину Пресвятой Богородицы Девы Марии называют успением потому, что Она «как будто на малое время уснула, и, как бы ото сна, воспрянула к вечной жизни».



Богоизбранная отроковица

Вся Ее жизнь на земле была необычной. В младенческом возрасте Она была избрана Богом для рождения грядущего в мир Спасителя. По откровению Божию первосвященник древней церкви ввел Ее крошечной девочкой в особую часть Иерусалимского храма – Святая Святых, где хранились величайшие реликвии древнееврейского народа: каменные скрижали с высеченным на них Законом, данным Богом через пророка Моисея, сосуды с манной, которой питался народ, выведенный Богом из египетского плена, и жезл патриарха Аарона.

Туда, в Святая Святых, мог входить лишь сам первосвященник, после особого обряда очищения с чувством глубокого смирения перед Господом для принесения молитвы за народ. Эта же девочка не нуждалась в очищении. Господь провидел, что никакая скверна не коснется Ее души и предузнал в ней достойную Своего избрания. С детства обученная молитве, труду и рукоделию, Она хотела посвятить всю свою жизнь служению Богу. Чуждая тщеславия, неизбалованная, Она вникала в смысл данного Богом Закона и училась бескорыстной любви и милости к людям.

Девушкой Ее выдали замуж, как предписывал закон, но обрученный с ней человек, вдовец Иосиф, имевший от первого брака нескольких детей, зная об Ее желании жить в безбрачии, стал хранителем Ее чистоты. Происходившая из древнего священнического рода, Мария вступила под кров бедного дома плотника.


Кротость

Чудо рождения Иисуса-Христа – величайшее из чудес Господних. Дева стала Матерью воплотившегося Бога. Господь «занял» у Нее плоть, породнившись с человечеством через это рождение в мир – Творец с сотворенными. Она стала и хранительницей Христа в годы Его отрочества: по человеческому естеству Он нуждался в пище, тепле…

Дева Мария стала первой свидетельницей дел Христовых, спутницей и помощницей в годы Его проповеди. Вспомним известный евангельский эпизод – первое чудо, сотворенное Господом в Кане Галилейской, когда по слову Матери на пиру бедняков Христос претворил воду в вино. Она знала о том, что Сын может совершить чудо и не случайно настойчиво просила Его об этом, повелев и служащим принести каменные водоносы, и сделать все по Его слову. Сила Божия была явлена Ей прежде других, однако до поры Она хранила молчание. И только сострадание вызвало первую Ее мольбу о бедных. Но не ради тщеславия просит Она, и, уступая Матери, Христос являет людям Свое милосердие.

Дева Мария разделила и с Сыном и Его страдания. В юности священник Симеон предсказал Ей не только будущее рожденного от Нее младенца, но и то, что Ей предстоит пройти путь отнюдь не бесскорбный: «И Тебе самой оружие пройдет душу». Чего только не было на этом пути: опасности, преследования от земных владык, опасавшихся за свою власть, тревоги за Сына, бегство в Египет, скитания в бедности, поношения от людей и даже от родственников, осмелившихся лишить Ее и Иисуса надлежащей им части наследства, после кончины Иосифа-обручника. Но все эти беды не стоили той боли, которую пережила Она, стоя у Креста распятого Бога среди криков и гвала толпы, глумлений и надругательств, когда отовсюду неслось: «Спасавший других, спаси Себя самого, сойди с креста!».

Что отличало Ее и что по сей день поражает каждого, кто впервые открывает для себя Ее жизнь, это удивительное терпение и кротость. Под сводами убогой хижины раздается Архангельское благовествование о рождении от Нее долгожданного Мессии, по вдохновению Духа его повторяет и первосвященник Симеон, а Она хранит слово пророческое в тайне, и только «слагает глаголы в сердце Своем». Их жизни ищет Ирод; затем, годы спустя, фарисеи грозят убийством Ее Сыну, Она переносит все в молчании, веруя в непреложность обетования Господнего. Безгласно стоит Она и при Кресте, как будто нет вокруг кипящего моря человеческой злобы: ни сетований, ни упреков. По Воскресении Христовом, Она так же безропотно отправляется вместе с апостолами на проповедь Евангелия, разделяя с ними тяготы длительных путешествий, опасности, скудную трапезу, и среди посланных им испытаний, становится для всех учеников христовых Матерью. И вся Церковь, утвержденная от Иерусалима до границ освоенного мира, знала о Ней и восхищалась Ее смирением и подвигом.

Свидетельства учеников

…Всего две одежды, скромность и простота во всем, но Сама Дева Мария излучала любовь и красоту. «Сокровенный сердца человек» угадывался в Ее неторопливой походке, спокойных жестах и голосе. Пораженный Ее красотой даже в преклонные годы, ученик апостола Павла грек Дионисий Ареопагит свидетельствовал, что, если бы он не исповедовал Единого Бога, он решил бы, что перед ним «прекрасная богиня». Воспоминание о ней оставил и другой ученик – Никифор Каллист: «В беседе Она сохраняла скромное достоинство, не смеялась, не возмущалась, особенно же не гневалась. Совершенно безыскусственная, простая, Она нимало о Себе не думала, и, далекая от изнеженности, отличалась полным смирением».

Последние годы земной жизни Дева Мария, по преданию, провела в доме Иоанна Богослова на Сионской горе и часто посещала памятные для Нее места, освященные присутствием Иисуса Христа, приходила молиться и на Голгофу, и на Елеонскую гору. Служа апостолам, служа Богу вместе с ними, частью души Она была уже не на земле, стремясь к Небу, к соединению с Сыном. И вот, в один из дней, Архангел Гавриил известил Ее о приближающемся часе Ее ухода из мира, что должно было совершиться через три дня. Для удостоверения в истине этого извещения, Он подал Ей райскую ветвь, оставшуюся у Ней на руках, когда явление закончилось. Для Девы Марии это была весть радостная, долгожданная. Она видела, что основание и устроение Церкви на земле совершилось, и готова была к переходу в Царство Небесное с чувством спокойствия за учеников Христа.

Перед кончиной Она обещала собравшимся в доме Иоанна Богослова апостолам не оставить мира в сиротстве и подавать помощь всем, прибегающим к Ней в молитве, и завещала перенести Ее тело в Гефсиманию, туда, где провел последнюю свою ночь перед крестными страданиями Ее Сын. Безболезненным, мирным было Ее разрешение от земных уз. Глаза Ее уже видели Бога, и последними словами Ее было радостное приветствие, как в юности, когда Она получила благую весть о предстоящем рождении от Нее Спасителя: «Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге Спасителе Моем…».

В те дни в Иерусалиме к Церкви присоединились сотни людей, даже из числа бывших гонителей христиан. При перенесении Ее тела в Гефсиманию совершались исцеления и чудеса. Так, на глазах у всех был наказан хуливший Ее иудейский священник Афоний, получивший тут же и исцеление, после искреннего раскаяния, и присоединившийся к числу учеников. Милостивая при жизни, Она и в успении Своем никого не хотела опечалить, прощая по заповеди даже врагов.

Всего через несколько дней апостолы стали свидетелями нового чуда. Тело Ее исчезло из гроба, остались лишь благоуханные пелены, а во время общей вечерней трапезы они вдруг увидели Деву Марию в воздухе в окружении ангелов, как будто сотканной из света, сияющей и прекрасной. Она приветствовала их словами: «Радуйтесь! Я с вами во все дни».

С тех пор Церковь празднует это событие. В нем все – воспоминание о земной жизни Божией Матери, грусть и радость, ведь это и день Ее рождения для жизни вечной, где Она поставлена выше ангельских чинов, день свидетельства о том, что обетования Господни непреложны, о жизни и о чуде Воскресения…


Успенье на Руси

Праздник Успения Пресвятой Богородицы исторически был у нас одним из самых долгожданных, ведь это, как и Пасха Христова, напоминание о жизни будущей, лучшей, о том, что земная кончина для христианской души – временна, это только переход, соединение с Богом. Не случайно, в России так много обителей, посвященных этому событию.




Киево-Печерская лавра




Псково-Печерская лавра


Киев и Псков – два самых прославленных Печерских монастыря были связаны с этим праздником, имели соборы в честь Успения Богородицы. Один из известнейших российских – старинный московский Новодевичий монастырь так же имеет храм, посвященный великому событию Успения. А каким запоминающимся окажется этот праздник для тех, кто встретит его на Украине, в Почаевской лавре, где паломнические группы, прибывшие из России сливаются с многотысячным «потоком» крестного хода, прибывающего к Престолу из Каменец-Подольска, и за Литургией со всех концов, на русском, украинском, молдавском, белорусском языках несется: «Радуйся, Всемилостивая Заступница рода христианского!»




Почаевская лавра


Митрополит Антоний Сурожский

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Мы сегодня празднуем день Успения, упокоения Пресвятой Девы Богородицы. Это наш престольный праздник, но это тоже престольный праздник всей Русской Церкви издревле.





Как можно праздновать день успения? день смерти? – Только если мы помним две вещи. Во-первых, то, что смерть является для нас, остающихся на земле, горькой, болезненной разлукой с любимым. Но для умирающего смерть, успение является торжественной, величественной встречей живой души с живым Богом. В течение всей жизни нашей мы рвемся к той полноте жизни, которую обещал нам Господь; знаем мы это или нет, эту полноту мы можем найти только в Боге. И вот, и знавшие это, святые и верующие поистине, и колеблющиеся, и не знавшие это, и дажё это всю жизнь отрицавшие, в день, когда их душа разлучится от тела, окажутся перед живым Богом, Который есть жизнь, Который есть радость, красота; и, как об этом писал отец Александр Ельчанинов, нет такой души, которая, узрев Божественную красоту, объятая Божественной любовью, светом вечной жизни, не преклонится к Его ногам и не скажет: Господи! Тебя единого искал я в течение всей моей жизни…






На всех путях и правды, и неправды человек ищет этой полноты, этой неизреченной красоты, этого смысла и этой всё побеждающей, всё очищающей, всё преображающей любви. Поэтому когда мы сами находимся перед лицом смерти близкого человека, как бы ни было глубоко наше горе, как бы ни рвалась наша душа, мы должны суметь перекреститься, поставить себя под и перед крестом Господним, и сказать: Да, Господи! Меня постигло самое, может быть, великое горе, которое могло постичь меня – но я радуюсь о том, что живая душа любимого мне человека удостоилась сегодня встать перед славой Твоей и приобщиться полноте жизни и этой преображающей славе…




Мы не напрасно говорим также о том, что успенье, как столько раз напоминает нам апостол Павел, есть временный сон нашей плоти до дня воскресения. И вот, празднуя Успение Божией Матери, мы не только верим, что Она воскреснет в последний день, как мы все, но мы знаем достоверно, из апостольского предания, из опыта Церкви – не только святых, но и грешных, которых взыскала Своей любовью и милостью и состраданием Матерь Божия, мы знаем, что Она уже и плотью воскресла и вошла в эту жизнь, которая нам откроется в конце времен. Поэтому мы и можем праздновать сегодня полной радостью день Успения Божией Матери, когда с Нее пали узы тела, когда Она освободилась от границ тварного бытия, когда Она вышла из узких граней падшего мира, и во всей славе, во всей неизреченной Своей красоте, в Своей чистоте встала перед лицом Сына Своего и Бога, перед лицом Бога и Отца…

Радость наша может быть совершенна, без слез, без горя: это торжество жизни; но это тоже свидетельство для нас о том, что воскресение – не пустое слово, что воскресение – не иносказанье, но все мы, по слову Божию, воскреснем и войдем в полноте нашего человечества, и душой, и духом, и плотью в вечность, в радость вечную Господа нашего.

Поэтому возрадуемся и возвеселимся в этот день!

И как дивно, что Русская Церковь, еще в одиннадцатом веке прозрела эту тайну, так восприняла тайну Божией Матери, тайну жизни, и смерти, и воскресения, и последнего торжества, что сделала этот праздник праздником Церкви Русской. Аминь.

15 августа каждый год для меня день грустных мыслей... В этот день погиб великий (ИМХО) поэт и Человек - Виктор Цой.

Глупая, нелепая случайность... Но как сильно она изменила жизнь миллионов людей. Ведь до сих пор многие люди слушают его песни... Я вырос на музыке Цоя. Как часто думаю: что бы я готов был отдать, чтобы попасть на его концерт сейчас... А что готовы были бы отдать миллионы таких как я...?! Феномен...
Как просто и как точно он умел выразить свои мысли. Многие годы после его гибели сотни молодых людей жили на его могиле, миллионы пели и поют его песни. Как все они мечтали о том, чтобы он был рядом...

А Вадим Николаевич говорил застольная!)))))))))))))